Вадим КАЗАКОВ

ВРЕМЯ УЧИТЕЛЕЙ

С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним.
Евангелие от Иоанна

— Не будем заниматься схоластикой и казуистикой, — предложил Выбегалло. — И не будем проводить церковномистических аналогий.
— Не будем, - сказал Ойра-Ойра.
А. и Б. Стругацкие

Начнем с очевидного. Роман братьев Стругацких «Отягощенные Злом, или Сорок лет спустя» («Юность», 1988, №№ 6-7) адресован достаточно квалифицированному читателю, весьма непрост по композиции, ассоциативным связям и являет собой не самый легкий объект для чтения — обстоятельного и неоднократного. Можно понять даже искушенного читателя, попадающего в положение того же Игоря Мытарина из романа и застревающего на перепутье между априорным авторитетом мэтров и неудобопонятностью общей проблематики текста. Можно понять даже тех, кто, не одолевши роман «с разбегу», раздраженно заявит, что это-де вредная чепуха, что нашему народу такие романы... и так далее вплоть до железобетонного суждения о «свете угасшей звезды» в духе известного творения А.Бушкова.

Чтобы увидеть и понять, надо определить верный угол зрения. Как трактовать роман? По Священному Писанию? По Булгакову? По свежей периодике, забитой проблемами «неформалов» и педагогическими дискуссиями? А может быть, это просто интеллектуальная «игра в бисер»? Или «рагу» из идей и ситуаций, не реализованных (или НЕ ТАК реализованных) Стругацкими ранее?

Думается, что все эти точки зрения следует использовать в совокупности, иначе мы обречены утонуть в бездне интерпретаций и ассоциаций (в том числе и тех, которые совершенно не предусмотрены Стругацкими) и безнадежно оторваться от понимания авторского замысла.

Изложенные ниже соображения есть чисто субъективная и по необходимости неполная точка зрения. Она может быть в чем-то неверной или даже вовсе ошибочной. С этим надо примириться — таков уж «производственный риск». Многозначность ситуаций, открытость текста, обилие вопросов без ответа — это норма зрелого творчества Стругацких, своего рода «визитная карточка» их произведений последних лет.

Перед нами довольно сложно организованный текст, в котором прихотливо перемешаны произвольно начатые и столь же произвольно оборванные сюжетные линии, пространственно-временная связь между которыми далеко не очевидна. Уже одно это может оказаться для читателя источником тоскливого недоумения, возрастающего от внешней неконгруэнтности линий «ОЗ» (сцен с Демиургом и Агасфером Лукичем) и дневника Мытарина.

Объем статьи не позволяет давать нечто вроде развернутого комментария к роману, уходя с головой в анализ — весьма увлекательный! — взаимодействия элементов сюжетной канвы и предшествующей литературной традиции. Но о некоторых «церковномистических» аналогиях упомянуть следует.

Даже поверхностное знакомство с текстом Нового Завета (в оригинале, а не в «переложениях» Таксиля, Крывелева и т.п.!) позволяет ясно увидеть некоторые точки соприкосновения двух основных линий романа. Начало вступления к роману (первый абзац «Необходимых пояснений») — это перифраз начала первой главы Евангелия от Луки. Фамилия Игоря - Мытарин. У евангелистов мытарь — это сборщик податей. Среди апостолов (то есть ближайших учеников) Иисуса был один мытарь — Матфей (он же Левий, сын Алфеев), впоследствии автор одного из Евангелий. Здесь нелишне вспомнить и сборщика податей Левия Матвея у Булгакова. Помните слова Иешуа? «Эти добрые люди... ничему не научились и всё перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И всё из-за того, что он неверно записывает за мной».

Мысль о неадекватном восприятии и прямом искажении учениками идей Учителя прослеживается и в сценах с Иоанном и Прохором на Патмосе. Вот уж воистину: «Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил»!

Еще одна деталь. В «библейских» фрагментах «Отягощенных Злом» никакого Иисуса нет. Есть нейтральное «Он», столь же нейтральное «Назаретянин», и, что очень важно, «Учитель» (или «Рабби», что адекватно). Последнее из имен было в древней Иудее знаком наивысшего уважения. В созданном Стругацкими мире XXII века Учитель (тоже с большой буквы!) — один из самых почитаемых людей уже в силу своего статуса. А в записках Мытарина так же — Учителем — именуется по прошествии сорока лет Георгий Анатольевич Носов (Г.А.).

Теология Нового Завета Стругацких не интересует. Из евангельских текстов выделена, собственно, лишь одна сторона сюжета — Учитель и его ученики (или НЕ-ученики), решенная в духе вышеприведенных слов Иешуа. При этом многие канонические подробности Евангелий намеренно дезавуированы. Скажем, в Новом Завете не так уж много событий, в оценке которых все четыре евангелиста были бы единодушны. Второстепенный эпизод с отрубленным ухом раба есть ВЕЗДЕ. И этот-то эпизод в романе перевернут с ног на голову! Второй эпиграф к роману еще более подчеркивает вопиющее несоответствие версий Иоанна Богослова и Иоанна-Агасфера.

Так же обстоит дело с Иудой. Можно много и полезно рассуждать о психологии апостола-предателя — на этот счет существует обширнейшая литературная традиция. Но выведение Иуды в центр повествования (Х.Л.Борхес, Л.Андреев, Х.Панас и др.), восприятие Иуды как персонифицированного воплощения Наивысшего Зла (Данте, Салтыков-Щедрин и др.) — вещь типичная. Стругацкие не оставляют от мифа камня на камне именно путем «дегероизации» Иуды. При сохранении общей фабулы все знаки заменены на противоположные — предательства как такового нет, есть лишь лживая ВЕРСИЯ. Даже пресловутые «сребреники» отбирает у Иуды весь из себя «положительный» Петр, что уж вовсе не сообразно ни с какими канонами христианского мифа. Впрочем, к христианству всё это попросту не имеет отношения. Возьмите «арабские» главы. Апостол Иоанн в роли тонкого знатока Корана — это уже, что называется, за рамками! Кстати, там же дается инверсия ситуации с предательством — история Муджжи ибн-Мурары, где предательство им Учителя маскируется под добродетель...

Смысл всех этих экскурсов в прошлое видится вот в чем. Один Учитель (даже экстра-класса) не в состоянии одной лишь силой своего Знания, своей Убежденности необратимо подвинуть социум к прогрессу (в понимании Учителя), и при этом застраховать свою педагогическую концепцию от искажений во времени. Но и не пытаться сделать это он не может! Неизбежны чудовищные извращения первоначального учения (в том числе — сделанные из самых благих побуждений). Из информации Иоанна о Мире Будущего Прохор сооружает Апокалипсис, из которого в свою очередь Петр Петрович Колпаков сооружает совершенный карательный механизм для полной ликвидации агнцев при наибольшем одновременном процветании козлищ... Знание перерождается в Миф. В опасный Миф. А что уж говорить о НЕ-учениках? Что нужно, чтобы Учитель, опередивший свое время, заглянувший за грань «перелома истории», был адекватно понят или хотя бы услышан? Неужели только крест?

Здесь поневоле вспомнится всё, что происходило за последние 70 лет в нашем Отечестве, а в сущности происходит и поныне. Тут уже не литература и не мистика, тут самая настоящая политика. Плоды деятельности иных слишком рьяных «учеников» и «продолжателей» мы не в состоянии переварить до сих пор. Лишь теперь, спустя два поколения (вот вам и еще одни «сорок лет»!), мы постепенно переходим от тупого созерцания всего происходящего к осмыслению его и практическим шагам по преодолению. И здесь, разумеется, тоже не обходится без бурной деятельности неумирающего племени всякого рода псевдоапостолов...

Самое время перейти к тому пласту романа Стругацких, который в гротесковой форме отражает наше скорбное житье-бытье — к сценам с Демиургом и его свитой. Непроизвольно возникающие аналогии с Воландом и его присными придают «манохинским» главам некое дополнительное психологическое измерение, чего авторы, похоже, и добивались. (Кто такая, скажем, Сирена Благая? Гелла? Или Магдалина?) Сам же Демиург несет на себе регалии не только и не столько Князя Тьмы, но главным образом Бога-Творца. Примеров тому много - взять хотя бы имя «Яхве». (В «Восстании ангелов» А.Франса, кстати, библейского Яхве предпочитают как раз именовать «демиургом».) В романе рассыпаны и неявные намеки на некое соответствие (но не тождество!) Демиурга и Рабби, Учителя. Некоторые штрихи внешности и поведения Демиурга вполне могут быть позаимствованы у Воланда. Резиденцию Демиурга украшает общеизвестная цитата из Данте, переписанная с адских ворот. Но Демиург в своей нынешней ипостаси не Дьявол и тем более не Учитель. Возможны самые разные прочтения смысла этой фигуры вплоть до понимания ее как некоего обобщенного символа безграничности творческих возможностей Хомо Сапиенса, каковые возможности могут быть одинаково успешно обращены как к Добру, так и ко Злу. И уж никак не подходят на роль учеников трое бывших «абитуриентов», а затем, так сказать, сотрудников Демиурга. Евангельские имена здесь звучат подчеркнуто пародийно. Это не ученики. Каждый из троих — Лже-Учитель, творящий свой вариант хирургического (только так!) лечения погрязшей в скверне цивилизации нашей. Фигуры вполне узнаваемые. «И если кто ударит тебя по правой щеке, ударь его по левой...» «Пусть весь мир ляжет в развалинах, зато с империализмом будет покончено навсегда...» «Во всех бедах русского народа виноваты инородцы...» Между прочим, даже в этом малопочтенном ряду осатанелый антисемит Парасюхин принижен самим своим именем: согласно традиции Петр и Матфей - истинные апостолы, а Марк — лишь ученик Петра...

Вся эта часть романа написана, как представляется, без плана и в достаточной степени по наитию. Линия эта исходит не столько из булгаковского текста, сколько из некой «постбулгаковской» ситуации, являясь реакцией не на Булгакова, а на «тени» его, на остаточные ощущения в массовом окололитературном сознании, которое при умышленном дефиците информации услужливо заполняет лакуны всякого рода аналогиями с «Мастером и Маргаритой». Но это всё же не Булгаков: здесь иная проблематика, здесь нет булгаковских «вечных истин», да и угол зрения иной. (Представьте себе «Мастера...», написанного от лица Коровьева — настоящего, а не клетчатой шутовской маски!) «Дьявольская линия» опрокинута авторами в наше неприглядное настоящее, в силу чего немедленно обросла массой аппетитных и неаппетитных подробностей, приобрела изрядную полемическую заостренность, публицистичность, что привело к некоторой избыточной фельетонности манохинских записок (в особенности это касается смачно прорисованного Марека Парасюхина). Для смягчения этой избыточности, кстати, оказалось весьма уместным повествование о Раххале и Саджах — своеобразный эквивалент «Песни Песней» и одновременно «героической» части Ветхого Завета.

Демиург ведет некий Эксперимент, моделирует некие социопсихологические ситуации, используя в качестве «полигона» достаточно условный Ташлинск. Нынешняя ситуация ясна: мы увязли в Настоящем, не будучи в силах оторваться от Прошлого. Мы должны найти правильный путь среди бесчисленного множества ошибочных. Мы отягощены Злом. Все модели ВЫХОДА, предложенные «абитуриентами» — тупиковые. Даже относительно безобидный (в сравнении с другими, конечно) Мир Мечты Матвея Матвеевича рождает, будучи проигран «в натуре», совершенно дикую кафкианскую ситуацию. Псевдо-Учителей в распоряжении Демиурга уже достаточно. Ему нужен хотя бы один, но настоящий. Демиург ищет Учителя, а значит — ищет Человека, умеющего мечтать безопасно для окружающих. И такой Человек появляется.

«Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, Человек!» (Евангелие от Иоанна). Реплика Агасфера Лукича: «Эссе, Хомо!», сопровождающая появление Г.А. с покалеченной рукой и с пластырем — это еще один мостик от фантасмагорического мира «ОЗ» в мир 2033 года.

Прошло сорок лет после наших дней, после начала перестройки. Не слишком отдаленное, но все же будущее. «Чтобы построить другое общество, — говорил А.Н.Стругацкий, — нужно два-три поколения, не меньше. И воспитывать их надо совсем по-другому, не так, как у нас принято». Два поколения — это и есть сорок лет.

Поиск изменений, реальных следов перестройки приводят к выводу, что братья Стругацкие выступили в достаточно новом для себя жанре СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ АНТИУТОПИИ (впрочем, и УТОПИИ одновременно, но опять же не коммунистической, а именно СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ). Что же это за мир?

Самый простой вариант оценки Будущего — объявление его линейным продолжением Настоящего, а всех конфликтов и противоречий Настоящего и Будущего — вредной, идеологически порочной выдумкой. Почитайте, к примеру, Казанцева. Тут уж поневоле вспомнится: «Он пер напролом: Мир только одной Мечты возможен, всё остальное — либо миражи, либо происки». Куда нас завела в реальном историческом развитии эта концепция — известно ныне каждому.

Стругацкие склонны полагать, что «о будущем мы знаем только одно — оно совершенно не похоже на наше представление о нем». Очень хорошо, конечно, иметь и такое мнение: «Знаете, всё, чего мы хотим, изложено в Программе Партии». Но с другой-то стороны есть ли уверенность, что все наши сиюминутные желания — на века и без переоценки? Что Будущее в очередной раз не внесет неожиданные поправки в наши прекрасные планы? Не обманет нас снова и снова?

Многовариантность, «веерность» становятся здесь незаменимым инструментом исследования. Повести «Хищные вещи века», «Улитка на склоне», «Гадкие лебеди» — это высочайшего уровня фантастика ближнего прицела, реабилитирующая подлинный смысл этого многострадального термина, опошленного Немцовым и компанией. Не всё тогда, в 60-е годы, удалось сказать до конца, многое переосмыслено заново, и вот теперь прежний разговор продолжается «открытым текстом». Отсюда некоторая торопливость, стилистическая недоработанность романа, которому авторы не дали возможности «отлежаться». Отсюда же и прямые аналогии нового романа с предыдущими повестями Стругацких.

Ташлинск 2033 года — это микромодель всей нашей страны, продвинутая на два поколения вперед. Кое-что изменилось. Видимо, улучшилось дело с экономикой. Несколько смягчились нравы в юриспруденции. Довольно успешно освоена гласность (впрочем, не без издержек и лакун). И, разумеется, появились лицеи — детище новой педагогической концепции. И, разумеется, существует Г.А.Носов — прирожденный Учитель. И его ученики. И ученики его учеников...

Но мир этот нездоров. Это вовсе еще не победа, а лишь канун новой перестройки. Преданность лицеистов своему Учителю не заменит понимания. Уважение горожан может легко переродиться в озлобление. Все завоевания еще очень и очень нестабильны. Нетерпимость тяготеет над Ташлинском. Понять ее корни можно, оправдать — нет.

Что сказать о Флоре? Многое в ней, конечно, прямо позаимствовано из сегодняшнего дня (читали ль вы «Борцы за правду» в «Роднике» № 7?), добавлен минимум — «растительная» атрибутика и лексика. Это вполне реальный вариант издержек цивилизации с точки зрения сегодняшних представлений. Но вместе с тем это и ёмкий символ малоприемлемых для подавляющего большинства социума путей дальнейшей социальной эволюции. Точка выбора, критерий разделения на «отягощенных» и «свободных» находится здесь, они — в отношении к Флоре (при всей ее непривлекательности!). «Кто говорит, что живет во свете, а ненавидит брата своего, тот еще во тьме» (Первое Послание Иоанна).

Очевидны совпадения в декларациях ташлинских «отцов города» и городской верхушки из «Гадких лебедей». Из какой это вещи? «А такой закон есть, чтобы под городом источник заразы?» Стоит лишь начать — нетолерантность не знает преград. Флора, лицей, мокрецы, дети-вундеркинды (да и Лес в «Улитке...») не уживутся с «отягощенными злом». Злом непонимания. Злом неумения или нежелания самостоятельно мыслить. Злом абсолютизации «мнения большинства». Злом чужого, старого, давно уже ненужного опыта, которые невозможно выбросить или продать. Эти люди строят будущее — и сами же катастрофически неготовы к его «жестоким чудесам».

Можно спорить о целях и жизнеспособности лицеев. Можно спорить о неизбежности конфликта (в сфере производства и потребления), подобного описанному Стругацкими. Глубина трагедии Г.А. от этого не уменьшится. Это трагедия Человека, поднявшегося над плоскостью обыденных размышлений, трагедия Учителя, не сумевшего поднять до себя своих учеников. Что ж, свой крестный путь Учитель должен пройти до конца — на то он и Учитель. А как же иначе? «Мы с детства знаем о том, как снимали проклятья на баррикадах, и о том, как снимали проклятья на стройках и в лабораториях, а вы снимете последнее проклятье, вы, будущие педагоги и воспитатели. В последней войне, самой бескровной и самой тяжелой для ее солдат».

Вот лишь некоторые разрозненные мысли, вызванные к жизни романом «Отягощенные Злом». О чем-то не удалось сказать вовсе, о чем-то сказано недостаточно. Но надо заканчивать. И хочется сделать это словами Б.Н.Стругацкого:

«Наверное, важно, чтобы эта вещь порождала в самых различных людях самые разные представления, и чем больше точек зрения, тем эту вещь, наверное, следует считать более удачной».

Статья была впервые опубликована в фэнзине «Оверсан», 1988, № 3-4, под псевдонимом «Ф.Снегирев».
Перепечатана в журнале «Советская библиография», 1990, № 1.
На нашем сайте публикуется в первоначальной авторской редакции.