Алексей ЕВДОКИМОВ

ИГРАЕМ В КЛАССИКИ

Русские фантасты продолжили Стругацких

Тупой снобизм отечественных критиков и их физиологическое неприятие «низких» жанров вообще и фантастики в частности позволили им успешно проигнорировать самое значительное — и печальное — событие в области русской прозы последних десяти лет. Каковым событием, безусловно, является смерть в октябре 1991 года Аркадия Натановича СТРУГАЦКОГО. И дело не в том, сколько поколений советских и постсоветских людей выросли на книгах Стругацких. Просто за последние полвека Стругацкие оказались единственными писателями, которые создали полноценную литературную школу — ту самую «четвертую волну» отечественной фантастики, до размеров которой скоро, видимо, ужмется русская литература вообще. Конечно, «четвертая волна» является достаточно плотной литтусовкой и все без исключения ее участники числят себя в прямых учениках Стругацких, но после того, как явление «братья Стругацкие» перестало существовать, логично было ожидать какого-либо концептуального действа с отдачей посмертных почестей и расстановкой точек над i. Каковое действо и состоялось недавно, воплотившись в книгу «Время учеников».

В том, что выбран для этого был жанр сиквела (продолжения), тоже, в общем, ничего странного нет. Сам по себе жанр этот, конечно, — не более чем узаконенная халтура и литературная спекуляция. Но к удручающе бесконечным литсериалам вроде «Скарлетт О'Хара наносит ответный удар из могилы» идея книги «Время учеников» изначально не имеет отношения. Скорее уж уместно вспомнить распространенные на Западе «мемориальные антологии» вроде «Брэдберианских хроник» и «Друзей Основания», посвященных соответственно Рэю Брэдбери и Айзеку Азимову.

Собственно говоря, концепция «Времени учеников» — серии повестей, «продолжающих» произведения Стругацких и написанных деятелями «четвертой волны», — больше всего напоминала дружеский междусобойчик. Литературные игры вполне в духе постмодернистской эпохи. Милое общение внутри тусовки. Если же учесть, что любой читатель, знающий и любящий Стругацких, косвенно подключался к этому общению, то идея имела все предпосылки к коммерческому успеху. Вот только когда книга «Время учеников» вышла и ожидаемый успех поимела, выяснилось, что от идеи остались одни предисловия (Бориса Натановича ко всему сборнику — с покровительственными интонациями мудрого сэнсэя, и каждого автора к своему произведению — в духе ученического почтения) да посвящение «мыслителям, писателям, УЧИТЕЛЯМ». В остальном же концепция мутировала до неузнаваемости.

Виной тому, видимо, два принципа, декларированные составителями сборника. Им полагалось способствовать полноценному воплощению первоначальной идеи; но дали они результат, безнадежно от этой идеи далекий.

Принцип первый гласил: «Каждый, кто считает, что может участвовать в проекте, может в нем участвовать. При этом — никаких ограничений по возрасту, именитости и количеству опубликованного». Оно, конечно, очень демократично, но в итоге книга оказалась на две трети состоящей из откровенной графомании. Что интересно, степень бездарности авторов оказалась прямо пропорциональна известности выбранных ими произведений Стругацких: «Пикник на обочине», «Понедельник начинается в субботу», «Гадкие лебеди». Результат полностью соответствует хорошей русской пословице, поясняющей, что получается при смешении одного килограмма повидла и одного килограмма дерьма.

Второй же принцип — «Никакого догматизма: мэтров можно дополнять, можно с ними спорить, а при желании можно даже иронизировать над их героями» — сработал, когда за дело взялись те, кто справедливо относится к сливкам, элите «четвертой волны": Вячеслав Рыбаков, Андрей Лазарчук, Михаил Успенский. Их повести (единственное, что по большому счету заслуживает внимания в данной книге) помимо вполне достойного литературного качества чрезвычайно характерны с точки зрения отношений не только между Учителями и учениками, но и между двумя совершенно разными литературными поколениями.

Вячеслав Рыбаков в своей повести «Трудно стать Богом» продолжил «За миллиард лет до конца света» Стругацких — произведение, несмотря на год написания (1974), абсолютно шестидесятническое. Семидесятник же Рыбаков, поместив героев в современный антураж с нарочито тщательно выписанными реалиями (Ельцин, Зюганов, «новые русские», закрывающиеся институты, бедствующие ученые), не отказал себе в удовольствии развернуть основную идею «Миллиарда» на сто восемьдесят градусов. Если повесть Стругацких была апологией Ученого, абсолютизацией бескорыстного познания, то у Рыбакова лирика восторжествовала над физикой, этика над наукой. Новое время, новые песни. Вот и герои Стругацких, дожив до президентских выборов 1996 года, запели: «Аллилуйя!». Тошнотворная религиозная патетика, к которой все свел Рыбаков (в финале семья главного героя хором цитирует Священное Писание), тем более характерна, что абсолютно противоречит гуманистической (ренессансной, если угодно) идее Стругацких. Благо в соответствии с христианской догмой стремление к безграничному познанию квалифицируется как смертный грех и гарантирует место на сковородке в аду. Фил Вечеровский (воплощение подвижнического пафоса в «Миллиарде») Рыбакова безжалостно превращен в невменяемого фанатика, толкающего лозунги вроде: «Нечего ждать милостей от природы», зато «примерному семьянину» Малянову, перед которым у Стругацких тянулись «кривые глухие окольные тропы», открывается-таки свет божественной истины.

Но круче всего разобрался с мэтрами красноярец Андрей Лазарчук в повести «Все хорошо», взяв в качестве исходного материала «Малыша» и шире — все произведения условного цикла «Полдень, XXII век». Переосмысливая фразу Стругацких о «превращении всех людей в добрых и честных» с точки зрения пессимистического и депрессивного своего поколения, Лазарчук изничтожил утопическую модель мира Стругацких с показной жестокостью. Помните: в «Трудно быть богом» была идея о гипноизлучателях, форсирующих естественную эволюцию общества и как раз таки «превращающих всех людей в добрых и честных»? Так вот, «Мир Полудня», по Лазарчуку, оказывается результатом именно такого воздействия на человечество. Причем воздействие это постоянно и контролируется некой Машиной, внутри которой угнездился чуждый нелюдской разум, в результате чего все добрые, честные, справедливые герои произведений Стругацких оказываются домашним скотом, управляемым и по мере необходимости уничтожаемым. Гуманисты-подвижники превращаются в безмозглую протоплазму. Как хотите, господа, но это уже не полемика, а сбрасывание с корабля современности. В деструктивном азарте Лазарчук написал вещь, напоминающую не дань любви и уважения, а «Наш ответ Чемберлену». Это даже не «надгробный памятник Учителям», а добрый осиновый кол в могилу.

На таком фоне повесть Михаила Успенского «Змеиное молоко» — продолжение «Парня из преисподней», обстебывающая все тот же «Мир Полудня», но мило, корректно и уважительно, — выглядит актом милосердия. По сути, только эта вещь, будучи и впрямь добротной литературной игрой, имеет отношение к изначальной идее сборника. Идее, в процессе воплощения мутировавшей настолько, что намеки составителей на вторую аналогичную книгу у меня лично не вызывают особого энтузиазма. Я готов удовлетвориться и одним сеансом деструкции.

Газета «7емь пятниц» (Рига); № 1; 7 сентября 1996 года; раздел «Слова»; с.23.