Текст прислан: 22 августа 2007.
Объем: 1,47 а.л.

Майк ГЕЛПРИН

НАД ЗЕМЛЁЙ И ПОД НЕЙ

ОТ АВТОРА

Река текла с юга на север и делила Зону на две части. Автор не знает, как называлась эта река. Может быть, Яуза. Или Нева. Или Днепр. Автор надеется, что река не была ни одной из них.

ИВАН

Сидим мы, значит, с Черномазым Джерри и Небритым Хуаном в каптёрке, всё чин чинарём. Хуан посуду расставил, Джерри закусь тесаком своим нарубил, ну а я достал заветную, что у Санчиты из медицинского взвода поутру выцыганил. И только пробку у родимой скрутил, уже и разливать намылился, как замахивает в каптёрку без стука Павиан, чтоб он уже никуда замахивать не мог, да как заорёт:

— Расселись, вижу, мать вашу, сержантский состав хренов. — Со спиртиком под тушёночку, значит. А ну, подъём, добровольцы долбаные. Только что во втором секторе Заразы двух салаг подстрелили.

Что ж, повскакали мы с мест, засуетились, Павиан орёт: быстрей, мол, сучьи дети. Хорошо — я родимую успел по новой пробкой заткнуть, да за пазуху сунуть, а то салагам только дай волю носы в каптёрку сунуть, пока сержантов нет. Вываливаемся все вчетвером из казармы, ночь — как у Черномазого Джерри задница, не видать ни рожна. Ну, Павиан фонарь врубил, ручищей махнул, и погнали мы ко второму сектору, а это, как никак, километра два от нас будет, опупеешь бежать. Ладно, за это нам деньжищи и платят, такие, что хрен где ещё заработаешь. В основном, правда, за риск платят, за то, что добровольно под смертью ходим, но и за работу тоже. В общем, нацепил лычки — полезай в пекло.

Рысим, значит, вдоль колючки, что Зону огораживает, Павиан на бегу только и успевает отзывами на пароли отбрехиваться. Вот не любим мы Павиана, и всё тут, хотя офицер он грамотный, службу знает, и храбрость личная у него на должном уровне. А вот не любим и всё, потому что жизни наши ему до лампочки. Прикажут выстроить всю роту и расстрелять, он и глазом не моргнёт — лично и расстреляет.

Он у нас раньше в Долболомах ходил, Павианом стал с тех пор, как Заразы ему стрелу в жопу всадили. Рейд тогда был, двумя взводами в Зону вошли, и, пока до развалин добирались, всё тихо было. А как дошли до них, приспичило Долболому по нужде. Ну, делать нечего, забился в щель куда-то и присел. Тут как раз в правую ягодицу стрела ему и прилетела. Откуда её Заразы пустили — пойди, разберись. Зона вся в дырах да норах, что из-под земли на поверхность выходят, из них Заразы на свет божий и выныривают. У них, у сволочей, стрелы — не приведи господь. Их даже ядом травить не надо — плюнет Зараза на наконечник — и всё, почище любого яда будет. Но они для верности наконечники в крови тухлых крыс вымачивают, мне Санчита по секрету говорила. В общем, заорал Долболом на всю Зону, мы уж думали — кранты ему. Хорошо, однако, Пенициллин не подкачал, он вообще славный парень был, даром что врач-недоучка, всюду аптечку с собой таскал. Вот Пенициллин Долболому всю аптечку прямо на месте в жопу и вколол. С тех пор красная она, вместо флага на параде вывешивать можно. Салаги в бане, кто по первому разу увидит, шарахаются. Так что живой Долболом, только в Павианы его перекрестили, а вот Пенициллин с того рейда не вернулся.

Короче, добежали мы, наконец, до второго сектора. Там уже и прожектора врубили, и медиков подогнали, да поздно. Вот они, салаги, оба тёпленькие, и у каждого по аккуратному пулевому отверстию во лбу. Огнестрельного-то у Зараз мало, только то, что в бою у наших добыто, но тем, что есть, пользуются они отменно. В темноте подбираются на расстояние выстрела, паскуды, ночью-то они как днём видят, всю жизнь под землёй провели. И берут наших на прицел. А дальше — как кому повезёт. Этим двоим не повезло вот.

— Эй, Вань, — слышу, меня окликают, — подойди сюда, брат.

Ясное дело, подойду, земляков, с кем по-русски поговорить можно, у меня среди наших не так много. А уж таких, как Плешивый Петька, считай, вообще нет. Он четвёртый год уже здесь, золотой парень и дружок мой закадычный. Тоже сержант, да какой — один из лучших, c ним сам Полкан за ручку здоровается, когда не в строю.

Подхожу я к Петру, обнялись мы, он и говорит шёпотом:

— Слышь, Вань, только тебе говорю, ты не болтай пока. Мне полковник вчера по секрету шепнул, хотя он и сам наверняка не знает. Ходят слухи, Вань, что на следующую неделю штурм назначен. Да я и сам смотрю, всё к тому идёт: новый призыв пригнали, пайки увеличили и, похоже, отпуска отменили. Седого Джованни знаешь, сержанта из четвёртого сектора?

— Знаю, — отвечаю, — Седого, встречались. И что он?

— Да ничего. Ему в отпуск с субботы идти, а вчера столкнулись с ним на складе, когда обмундирование для салаг получали. «Всё, — говорит, — накрылся отпуск, отменили без объяснения причин». И ещё одна вещь есть, совсем паскудная.

— Что за вещь? — спрашиваю, а сам думаю: куда уж паскудней. В прошлый штурм столько ребят полегло, а толку нет. Не знаем даже, удалось ли хоть немного Заразы прищучить, они своих подбирают, трупов не оставляют, в подземелья оттаскивают.

— Да такая вещь, — Петька говорит, — что весь личный состав на штурм бросят. И вроде приказ есть, что штурмовать будем до последнего. Атака, пока всю Заразу не перебьём, не кончится. Или... — Петька сделал паузу, посмотрел мне в глаза исподлобья, сплюнул в сторону и добавил: — Или пока они нас.

Я аж варежку раскрыл, да так и стою с распахнутой. Ерунда, конечно, не могут такой приказ отдать, что ж, начальство на голову совсем никакое, что ли? Зараз этих под землёй хрен знает сколько. Они там, считай, у себя дома, все ходы-выходы знают. Никаких людей не хватит, чтобы всех перебить. Раньше считалось, что Зараза сама вымрет, от блокады, только что-то вымирать они не торопятся. Уже девятый год пошёл, как карантин вокруг Зоны стоит, а воз и ныне там.

— Петь, — говорю, наконец, — а ты не гонишь, часом? Не может такого быть.

— А я думаю — может, — Петька отвечает и пачку сигарет мне протягивает. Закурили мы, он и продолжает: — Прикинь, когда мы последний раз в рейд на Зону ходили.

Подумал я, и точно: давно не было рейдов. Правда, временами их и раньше подолгу не было.

— Давненько в рейд не ходили, — говорю. — Но это нормально, небось, сейчас других секторов очередь. Зона-то большая, нашего брата здесь несколько тысяч рыл вдоль колючки дислоцировано. Может, сейчас на юге рейды или на востоке, а нам роздых дали.

— Может, и так, — Петька соглашается. — Только я за что купил, за то и продаю. Всё к тому, что тотальную операцию готовят. Ты бы, Вань, с Санчиткой поговорил, она среди начальства вертится, всё же, может, чего и знает. И это — выпить, часом, нет у тебя?

От, чёрт, дубовая моя башка, сержантская. От таких новостей я про родимую даже и не вспомнил, а она вот — за пазухой.

— Есть, — говорю, — Петя, забыл я о ней совсем. Давай в сторону отойдём.

Отошли мы, достал я заветную, пробку свинтил и по три глотка мы с Петрухой по очереди навернули. Из горлышка да рукавами занюхали. Ополовинили, значит, и я её обратно за пазуху прибрал.

— Всё, — говорю, — остальное Черномазого с Хуаном доля.

Кивнул Петька и говорит:

— В общем, Вань, давай, с Санчиткой побалакай, а через пару дней я к тебе загляну.

— Лады, — говорю, — земеля. Замётано.

На том и расстались.

СВЕТКА

Ночь хорошая выдалась, тёмная. Мы с Витькой ещё с вечера договорились, так что только в Схроне все спать улеглись да Палыч захрапел, поднялись мы тихо. И по стеночке, по стеночке, до лаза в Наклонную Штольню. Нырнули по очереди в неё и через пять секунд вывалились в Смрадный Туннель. На часах Машка стояла, так Витёк ей подмигнул и палец к губам приложил. Кивнула Машка, и, когда мимо неё проходили, притянула каждого, быстро в щёку чмокнула и перекрестила коротко. Благословила, значит.

— Обязательно возвращайтесь, — сказала, а у самой на глазах слёзы. Хорошая она, Машка, и добрая, очень я её люблю, даже больше, чем Ленку, хотя боец Машка никудышный, а Ленка — каких поискать. Наверное, Ленка — лучший боец из нас. Из тех, кто остался.

Правда, и Динка боец неплохой. Если бы только глупостей про наших мальчишек говорила поменьше и в зеркало гляделась пореже. Она, Динка, красивая, и волосы у неё белые, длинные и густые. Не что, что у нас с Ленкой — редкие и бесцветные. Когда Палыч Динкины волосы обрезает, та плачет, будто не понимает, что на дело нужны — тетивы для луков плести. А Машка не плачет, хотя у неё тоже длинные и красивые, только чёрные.

Двинулись мы, значит, вдоль по Смрадному Туннелю, держась правой стены, на север.

— Свет, может, кого из Летучих Мышей прихватим, — Витька шепчет. — У них винтарь хороший, да и сами ребята... Саню возьмём или Генку, а? Или, может, Катьку.

Задумалась я. Взять, конечно, можно. Только их всего пятеро осталось, Летучих Мышей, это если с их старшим, с Иванычем, считать. Остальных Карантины перебили, а Руслан недавно сам умер, Иваныч сказал — от цинги. А сам Иваныч не ходит, только ковылять может, так что бойцов у Летучих Мышей, считай, всего четверо осталось, а винтарь один на всех.

— Нет, — говорю, — Витя, не будем мы ребят брать, сами сделаем.

Кивнул Витька. Молодец он, понимает. Нас, Кротов, всё же девять бойцов, и Палыч десятый, а он троих стоит, по меньшей мере. Раньше нас было гораздо больше. И Летучих Мышей было больше, и Крысоловов, что к югу от нас живут, там, где Смрадный Туннель обрывается в реку. Кротов было около тридцати Зараз, и Крысоловов не меньше, и Летучих Мышей почти полтора десятка. Вздохнула я: перебили нас Карантины, из трёх наших, считай, один остался. Кроты все в Чёрном Штреке лежат, двенадцать моих братьев и восемь сестёр. Летучие Мыши своих в Паучьей Шахте хоронят, вот как раз мимо отворота на неё сейчас проходим. Их там девять Зараз, последним Руслан лёг. Гады эти Карантины, жабы вонючие, сволочи. Ну ничего, прежде, чем нас перебьют, многих они у себя не досчитаются. Мы, конечно, все сдохнем, но Карантинов с собой заберём столько, сколько сумеем.

Так мы и прошли мимо Дома, в котором Летучие Мыши живут. Это они свой Схрон Домом называют, а Крысоловы свой называют Убежищем. А на самом деле, всё одно и то же: Палыч объяснял, что наши жилища — какие-то бывшие склады, и ещё много чего говорил. Но он, Палыч, много всего знает, он очень старый, ему уже почти двадцать пять. И Иванычу, который у Кротов старший, не меньше, и Крысоловской Николаевне тоже. А нам всем по четырнадцать. Счёт ведут старшие, они на стенах каждый день топором зарубки делают.

Есть и ещё семьи, только мы с ними редко встречаемся, они дальше на юг и на восток живут. А ещё, говорят, за рекой есть, только этих мы никогда не видели. А вот Лягушек, что в Схроне на Тухлом Канале жили, больше нет, никого не осталось. Их всех в одночасье Карантины огнемётами пожгли.

От Схрона до Третьей Северной Норы почти час ходу, если быстрым шагом. Эта Нора самая удобная, от неё до Карантина ближе всего. Выползли мы, значит, с Витьком — ох, благодать-то. Это вам не в Смрадном Туннеле дышать или на Тухлом Канале. Воздух чистый, и видно всё прекрасно. То для Карантинов поганых ночь, а для нас — мать родная. Так Палыч говорить любит, он про мать часто в речь вставляет. У нас у всех тоже когда-то матери были, только мы их не помним. Палыч для любого из нас и мать, и отец, и оба вместе.

Махнул Витька рукой, и поползли мы, он впереди, а я точно вслед. Тут главное, чтобы пока ползёшь, в винтари грязи не набилось. Но мы привычные, что-что, а оружие беречь любой Крот умеет, с самого детства приучен. Палыч учил, а это дорогого стоит. Подползли мы, значит, на расстояние выстрела и затаились. Ближе нельзя, можем не успеть уйти. Колька вон не успел. Отчаянный он был, всегда наверняка хотел, и обязательно офицеров. У него на счету уже пять офицеров было, когда это случилось. В паре с Колькой Машка тогда была, не удержала она его, не сумела. Я бы сумела или Ленка, а Маша — нет, воли не хватило. Колька — он вообще такой был, сам Палыч иногда сладить с ним не мог. В общем, пополз он тогда вперёд, Машку в тылу оставил, у Норы, а Карантины как раз новую пакость придумали — выдвижные посты. Колька их, конечно, первый заметил. И стрелял первый, а вот уйти не успел. Дополз только до Норы, как дополз — неизвестно, дальше Машка его на себе через Смрадный Туннель тащила уже мёртвого.

Короче, лежим мы с Витькой, не шевелимся, момента ждём. Тут ведь обязательно надо, чтобы два Карантина сразу подставились, за одним мы не ходим, а по второму разу выстрелить не дадут — не успеем. И повезло: глядим, вот они, двое вместе сошлись, да ещё закуривают, один другому огонёк подносит. Ну, спасибо, сволочи, так нам только целиться удобнее.

— Светка, левый твой, — Витёк прошептал, и я кивнула и взяла левого на прицел.

— Три, два, один, — сквозь зубы процедил Витёк и выдохнул: — Залп!

Выпалили мы разом, и как только эти жабы повалились, рванули назад. Тут уже скорость решает и сноровка, ну, да нам ни того, ни другого не занимать. Карантины ещё ответный огонь открыть не успели, а мы уже в Нору нырнули и отдышались.

Хлопнула я Витька по плечу.

— Молодец, — говорю, — здорово ты его.

Молчит Витёк, а я гляжу — в глазах у него что-то. Нет, странно иногда на меня Витька смотрит, ну, да что взять, мальчишки — они все немного странные. Не нравятся мне такие взгляды, но я терплю, мало ли чего он смотрит. А Динке, наоборот, нравится, когда на неё глазеют, и она об этом болтает постоянно. Как Толик посмотрел, что Ринат сказал, и всё такое. Нет, не завидую я Динке, плохо для бойца это, когда ерундой голова забита.

Посмотрела я Витьке в глаза, он их и отвёл сразу, как будто всю жизнь только и делал, что в сторону глядел, мне аж смешно стало.

— Пошли, — говорю, — ещё час шагать. Успеть надо, пока остальные спят.