Текст прислан: 28 августа 2007.
Объем: 1,45 а.л.

Дарья ТУМАНОВА

ЯДЖОВ ЯЛД ОЛАКРЕЗ

Слеза за слезой
За раной рана
Моя жизнь утекает
Как вода из-под крана.
Хорошо если кто-то
Из друзей или близких
Подставит ладонь
Или собачью миску...
(Дельфин)

Тысячелетия глядят на нас с надеждой,
что мы не озвереем, не станем сволочью,
рабами паханов и фюреров.
А.Н.Стругацкий, Москва, 1991 г.

Майор Костин неспешно прошелся вдоль гнутой шеренги. Остановился. Вытер под носом и оглядел зэков внимательно.

— Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству, прыжок на месте — пуля в жопу без разговоров. Вопросы есть?

Вопросов не было. Ни у четырех зэков политических, ни у костлявых на язык аристократов — воров высокой квалификации тремя головами присутствующими здесь, ни у одного единственного домушника, ни даже у Фомы Кузьмича, слова которого были в обязаловку каждому из заключенных, ибо того несколькими годами ранее короновали. К тому же, какие могут быть вопросы, когда в животы глядят автоматные стволы?

— Эх, не быть абодью в ближайшее время... — шепнул один из воров — ростом маленький, со шрамом поперек правой щеки.

Костин хищно посмотрел на болтуна.

— Имя, фамилия!

— Гражданин начальник, какие имена?

Майор молча расстегнул кобуру. Достал вороненый «ТТ» и пальнул в землю, не глядя.

— Дык это, Егор... Бесфамильный, — тихо проговорил вор.

Костин сунул пистолет обратно в кобуру.

— Чего хотел?

— Дык это... ничё, гражданин начальник. Только одно не понятно, куда гребем?

Майор приблизился к нему вплотную. Глянул сверху вниз на Бесфамильного, задышал ему в лицо и сказал, не повысив голоса:

— Ростом не вышел знать...

* * *

Они проплыли в холодном тумане еще метров триста и заховались в сыром окопе. Зашуршали плащ-палатки, захлюпала мерзкая жижа под ногами. Дождь лил по-прежнему — крупный и злой, неторопливый и тяжелый, как надгробная плита, и все стучали и стучали тяжелые капли по плечам и капюшонам. Казалось, свирепая дряпня никогда не кончится, и временами мерещилось, что на богом проклятой земле никогда сроду и не бывало тишины и покоя — только дождь и ничего кроме сплошной пелены дождя. Поднялся ветер, и мутные лужи, разлитые широко по обе стороны от всеми забытого окопа, немедленно ответили его сутяжному завыванию мелкой трусливой рябью. Окружающий ландшафт скукожился и задышал, как дышат вековые старцы, мечтающие узреть перед смертью тех, кто верой и правдой долгие лета служит на посылках Всевышнему. Ощущения были самые необычные — дождь скрыл буквально все, придав пейзажу штрихи таинственности, притупил все рефлексы и заставил людей, оказавшихся в эти минуты на дне окопа, вспомнить о животном страхе, когда боишься даже своей собственной тени. Бескрайний темный лес поднялся сплошной стеной, где-то за сумрачной дымкой временами стали показываться городские окраины — заводские трубы и серые крыши домов...

Зэки устроились в глубине окопа, под угрюмо просевшими накатом блиндажа и под присмотром необратимо стервенеющих бойцов майора Костина. Максим опустился на черную суглинистую землю и глубоко вдохнул сырой холодный воздух. Километров двадцать или тридцать прошли сегодня, да и вчера не меньше протопали. Икры ныли, глаза слипались, скудная одежка промокла к чертям собачьим и отяжелела так, что врагу не пожелаешь. Сердце все чаще и чаще напоминало о себе, хотя, Максим был в том возрасте, когда за то же самое время и в три раза большие километры отмеришь ногами.

— Терещенко, Валуев! — поправляя плащ-палатку, сказал майор.

Озвученные бойцы подскочили к Костину и жадно нацелились на него уставшими глазами.

— Проход нужно найти. Спокойный. На все про все, — он дернул рукав и устремил взгляд на циферблат трофейных «Aristo», — часа полтора. По готовности — одна зеленая ракета.

Бойцы сверили часы, не проронив ни единого слова переглянулись, проворно выбрались из окопа и вскоре растворились в тумане. Костин отдал еще какие-то приказания, зарылся с головой в плащ-палатку и задремал. В охранении зэков остались два бойца, остальные рассредоточились по окопу.

В раздолбанном во время бомбежки блиндаже было чрезвычайно сыро, однако дождь сюда заглядывал лишь временами — когда ветер выл совсем уже неудержимо и грозил разметать в пух и прах то, что еще осталось от наката. Трое аристократов, домушник и авторитет сбились в свою кучку, политические — в свою, да и то не все, Максим сидел в отдалении, изредка поглядывая в раскуроченную снарядом дыру. О чем он в эти минуты думал, трудно понять. Но совершенно точно не о дожде.

В тот момент, когда соглядатаи слегка потеряли бдительность —усталость все-таки брала свое, один из аристократов приблизился к Фоме Кузьмичу и прошептал:

— Мож, завалим красноперых?

Вор почему-то ничего не ответил. Аристократ сильно удивился этому и продолжил в том же тоне:

— Кузьмич, да ты чё, вертухаев же двое? В натуре юзить надо!

Фома небрежно куснул губу, повернулся к аристократу и проговорил одними губами:

— Жменька, вальтанулся что ли?

— Всего два ствола!

— Ну да, еще три снаружи и майор — у него вальве без промаха дует, — ответил Кузьмич рассудительно.

— Да ты чё? Замесим, будь здоров, — нетерпеливо прокалякал аристократ.

— А потом?

Жменька быстро огляделся. Бойцы Костина все еще занимались чем-то своим и, казалось, совсем не замечали зэков.

— Да хоть туды, хоть туды юзанем, — он потыкал пальцем в одну и в другую сторону от себя.

— Туды, говоришь? — сказал Кузьмич задумчиво.

— Ну.

— Чё — ну? Немчура там.

— Тогда туды.

— Чё растрещался, туды-сюды? Там красноперые. Ждут они тебя, ага.

— Кузьмич, тебя прям не запрессуешь. К немчуре заюзим, не тронут, поди.

Вор спрятал холодеющие руки под плащ-палатку, задумался и лишь впоследствии ответствовал продрогшему Жменьке:

— В денежку я долбил тех и других. Особенно немчуру эту сучью, вот что.

— Мы ж только что б это...

— Нет, я сказал. Уж лучше обратно на берег откинуться и хлебать баланду.

— Тогда, знаешь, назад сам бог велел. Сховаемся в какой-нибудь деревеньке, поторчим недельку-другую, а потом юзанем глубже куда-нить.

Кузьмич зыркнул на него из-под тяжелых бровей с той суровостью, что Жменька на секунду язык проглотил.

— Верхонил, с каким эскортом нас сюда сплавляли?

— Ну.

— Неспроста это. Позади не один заградотряд, наверное, пасет — как бы ни юзанули.

— А интересно, на кой сюда нас притащили? Мож, в штрафбат? Или еще куда? — спросил доселе молчавший худой, но не стройный, как кипарис, Чирик.

— Не-е, штрафбат не канает. Стопудово! Да и не так все это должно быть. Тут чё-то другое, — вор поглядел сперва на политических, потом на занятых чем-то вертухаев. — Эй, верхнее, чё бухтанешь? — обратился он шепотом к зэковскому особняку.

* * *

Прошло около часа. С бревен капало. Дождь утихомирился, но был холодным, как прежде. У Максима замерзли руки.

— Там хоть чего-нибудь происходит? — тихонько спросил Семен — химик по образованию и лауреат престижной премии.

— Все по прежнему, — проговорил Максим, оценив настороженным взглядом товарищей по несчастью, понимающих в воровском укладе куда больше, чем политический контингент, хотя, и тот и другой носил, вроде бы, одну и ту же полосатую ветошь и питался одной и той же баландой. Блатняк, по всей видимости, дрых. В блиндаже было тихо, как в раю. Только бойцы майора Костина все еще о чем-то перешептывались, но как-то вяло и неохотно.

— Что видно? — спросил еще один политический.

Максим пригляделся. Видимость была плохая, но иной раз дождевая пелена рассеивалась, и где-то вдали угадывались мутные очертания городских окраин.

— Город.

— Далеко?

— Километрах в двух.

Антон откинул капюшон, и только теперь Максим сумел как следует рассмотреть его лицо — огрубевшее не от усталости, а бог знает от чего, потерявшее ту живость, которая сохранялась даже в самые трудные лагерные годы. Бывает так, что человек ломается в первый день, а бывает наоборот — держится десятилетиями и не ломается, как бы его не гнули — такой закалки и был Антон. Лет пять или шесть верой и правдой прослужил он в Государственном институте геодезии и картографии, и всю сознательную жизнь увлекался оптическими феноменами. Такой он был человек, что мог совершенно спокойно совмещать и науку и необъяснимое. Максим познакомился с Антоном в то время, когда тот отбывал второй срок заключения. Незадолго до первого — кажется, в двадцать втором году — ревкомом были реквизированы велосипеды, два из которых («незарегистрированные лисапеды») по злой иронии судьбы принадлежали самому Антону, что и вызвало его вполне объяснимый протест во время обыска. Второй срок получил он через две недели после того, как отвесил невинную шутку в адрес одного очень уважаемого академика, воспринятую соответствующими органами, как прямое издевательство над политическим строем. Антона арестовали — Лефортово, приговор ВКВС к десяти годам заключения и пяти годам поражения в правах, Владимирский централ, этап, Кемь, Соловки, одиночка на Большом Муксолме, выход на работы (раскопки монашеских могил) и постройка аэродрома, ликвидация Соловецкой тюрьмы, этап в Дудинку, с августа тридцать девятого — Норильлаг.

— Хорошо... там жизнь, а то едешь через всю страну и ни шиша не понимаешь, куда везут, — задумчиво произнес Антон.

— Сомневаюсь, — Максим вернулся к наблюдениям за чернеющими вдали трубами и крышами.

— Что? — не расслышал Антон.

Наступила тишина, в которой слышался только шум дождя. Молчали даже бойцы майора Костина, ну а блатота — само собой, и майор, собственно, тоже, ибо сон одолел их всех так, что и артобстрелом не разбудишь.

— Нет там никакой жизни, мертвый он...